Был отец Папанья маленького росточку, пузатый, носатый, волосы с проседью, а руки мохнатые и когтистые, словно лапы у ястреба, только потолще, ясное дело! Сутана вся в пятнах, щетина не брита по многу дней – вот грязный был неряха! Не знаю, замечали ли вы, что есть люди, которые будто никогда не бреются; Кто их знает, как у них получается, что борода никогда не отрастает?…
А крестить или венчать он ездил по деревням на буланом жеребце, таком же грязном и обросшем, как он сам. В городе его видели редко, он ходил только в церковь служить обедни или заутрени, или как их там еще. Лавочники из Паго говорили, будто он ни на что гроша медного не тратил, да еще продавал кур и цыплят, которых таскали ему богомольные ханжи. Вечно он плакался на свою нищету, а сам чуть не лопался от жира. И чего только о нем не рассказывали!… Не раз жаловались на него архиепископу, не помню уж по какой причине, но архиепископ и бровью не повел, а священник Папанья по-прежнему хозяйничал в своем приходе и продолжал венчать, крестить, служить обедни и проповедовать. Слышали бы вы его проповеди! Со смеху можно было подохнуть… Плел какую-то несусветную чушь, да еще наполовину на неаполитанском наречии, потому что он и по-итальянски толком не говорил. Когда я пришел потолковать с ним, он сидел в ризнице за грязным столом, скрестив руки на животе, выпиравшем как огромный круглый сыр.
– Что скажете? – спросил он.
– Я пришел, сеньор священник… пришел… потому что хочу жениться…
– Отлично! Отлично! Плата десять национальных песо… Все так женятся… За объявление, за оглашение плата вперед… А невеста здешняя?… Э!… всего десять песо, сущие пустяки!