– Ладно, теперь пойдем, надо вам принести клятву.
Он повел меня в церковь через дверь ризницы, велел стать на колени перед главным алтарем и с важным видом произнес:
– Клянетесь ли вы господом богом, святым причастием и пресвятой девой никому ничего не рассказывать о том, как я вас обвенчал, пока я буду жить в Паго-Чико и в Америке?
– Клянусь, – громко ответил я.
– Положите руку на Евангелие и на крест и клянитесь еще раз!… И если вы нарушите клятву, черти будут преследовать вас на земле и поджаривать на медленном огне на том свете!…
Я положил руку, как он велел, и поклялся еще раз.
– Ладно! Теперь встаньте, скажите, когда вы хотите венчаться, и можете идти.
– Сегодня четверг. В понедельник вечером вам подходит?
– Извольте! В девять часов удобно?
– Очень хорошо… а нам не надо исповедоваться?
– Э… что исповедоваться, что не исповедоваться!… для такого венчания необязательно!…
IX
Можете себе представить, с каким удовольствием я отправился делать покупки к свадьбе, хотя денежки, выданные мне Каролиной, заметно поубавились. Я истратил все, что осталось, и вдобавок взял кое-что в кредит, пообещав от имени итальянки уплатить через два-три месяца; хозяин охотно поверил мне в долг, так как в Паго уже знали о том, что я стал совладельцем харчевни, и многие болтали, будто итальянка моя любовница. Злые же языки у людей!…
В понедельник, как было договорено со священником, мы обвенчались. Посажеными родителями были дядюшка Сиприано и одна придурковатая мулатка, которая жила в своей хибарке неподалеку от харчевни и всегда ходила босиком и в красном головном платке.
Каролина вырядилась в черное шелковое платье с воланами, набросила накидку, которая, открывая уши, завязывалась под подбородком, и надела драгоценности: тяжелые золотые подвески, качавшиеся по обе стороны ее круглого красного лица, и огромный медальон с портретом покойного муженька. Потом она вставила в этот медальон мой портрет…