Однако, по правде сказать, через минуту я подумал: а ведь неплохо бы обвенчаться таким манером, хотя никогда, а тем более в ту пору, я и не помышлял о том, чтобы обмануть мою добрую, ласковую италь-яночку… В конце концов я был не так уж виноват – это дьявол священник искусил меня. А так как деньги жалеть не приходилось, ведь у Каролины их было достаточно, то я, рассудив, что это будет очень полезная предосторожность, сказал священнику:

– А в этом случае какова плата, отец Папанья?

– Триста песо.

– А нельзя ли немного дешевле, – спросил я, потому что поторговаться всегда можно.

– Ни на сентаво!… И еще вы должны будете поклясться перед господом богом и пресвятой девой, что никому ничего не расскажете, пока я буду еще здесь в «этой Америке»!…

– Воля ваша, отец мой, не могу я дать столько! И ни платить, ни клясться не буду! – добавил я, чтобы заставить его уступить.

Он слегка струхнул и принялся меня уговаривать, похлопывая по плечу. Но никто из нас не хотел сдаваться, и долго еще шла у нас торговля. Подумайте только, о чем мы торговались! И сейчас еще, как вспомню, так перекрещусь… Наконец, когда мы дошли до полутораста песо, я сказал:

– Ладно, заплачу и поклянусь, – и хлопнул его по животу; я уж совсем потерял к нему уважение. И было от чего!

Тут я вытащил пачку, которую дала мне Каролина, и начал считать. Видели бы вы глаза этого монаха! Он словно проглотить хотел все деньги!

Когда я протянул ему сто пятьдесят песо, он вцепился в них своими ястребиными, черными от грязи когтями, пересчитал и проверил еще раз. Приподняв сутану, он стал засовывать деньги поглубже в карман панталон, словно боясь, что они убегут от него.

А как он в них вцепился! Сжимает их, а сам весь трясется, словно в припадке. Никогда я ничего подобного не видел… Успокоившись немного, он сказал: