Каролина, видя, что деньги растекаются, как вода из рассохшейся бочки, скандалила пуще прежнего.

– Кватитс меня! Да ты промотал все, что я своим трудом заработала, накал ты этакий! – кричала она, плача от ярости.

Когда у меня лопалось терпение, я начинал орать еще громче:

– Отвяжись! Чертова перечница! Не мешай мне, а то плохо тебе придется! Заткни глотку! Слышишь?… Не замолчишь – сама пожалеешь.

Вот тогда-то я и вспомнил о брачном свидетельстве, которое дал мне священник, но у меня и в мыслях н было бросить ее, бедняжку!…

Она пробовала прятать деньги, но разве было тако место, где бы я не нашел их, если мне хотелось сыграть в кости или перекинуться в картишки! Каролина, видя, что я слежу за ней, сперва кричала и ругалась, а потом только плакала, забившись в угол.

– Разве я из-за денег! Разве из-за денег! Я плачу потому, что ты не любишь меня и не думаешь о будущем.

– Перестань, душенька, – говорил я тогда, тронутый ее слезами. – Вот увидишь, я отыграюсь. Не огорчайся, глупенькая! Мы еще будем счастливы!

– Ах мадонна, мадонна, – вздыхала итальянка. Едва только я убедился, что мой гнедой в хорошей

форме, я приготовился нанести решающий удар. Я уже говорил вам, что прятал своего скакуна в тайном месте и что о нем знали только двое или трое друзей; они рассчитывали крупно выиграть на его резвых ногах и никогда бы меня не выдали.

И вот в воскресенье утром я растрепал и кое-как подстриг гнедому гриву, нацепил на его хвост репьи и куски засохшей грязи и в конце концов добился того, что он стал похож на жалкую клячу с галисийской фермы. Потом я надел на него старое седло и договорился с одним пеоном из имения Торрес, которому хорошо заплатил, чтобы тот к началу скачек подъехал на моем коне к харчевне.