Акулина щелкнула выключателем. По кухне разлился слабый желтый свет. В вечерней тишине каждая думала о своем. Возле входной двери, в подъезде, раздался шорох и в дверь негромко постучали.

Акулина, встав с сундука, подняла голову и посмотрелась в зеркало, которое висело прямо над ним. Было оно очень старым, и амальгама с обратной стороны квадратного стекла местами осыпалась. Она стряхнула с плеча невидимую пылинку, и направилась к двери. А по дороге подошла к трехстворчатому плательному шкафу, средняя дверка которого была зеркальной. Внимательно осмотрев себя, проверила, не помялось ли платье, пока сидела. Потом сняла с головы платок, достала из волос гребенку, провела ею по всё ещё черным слегка вьющимся волосам, и только потом заспешила к дверям.

В дверях, склонив голову на бок, в сером вязаном свитере, стоял высокий русоволосый мужчина.

— Федоровна, ну… — явно не зная, что сказать дальше, он развел руками.

— Проходи уж.

Соседи звали Акулину по отчеству, не только потому, что имя её для них было редким, но и потому, что уважали.

Устинья и Татьяна, увидев вечернего гостя, поздоровались с ним, и перешли в комнату. Он прошел в кухню и аккуратно устроился на стуле возле стола, где только что сидела Устинья.

Акулина достала яйцо, ложечку, солонку, маленькую рюмку старинного толстого стекла и полулитровую бутылку, плотно заткнутую свернутой газеткой. Налила рюмку до верху и присела на край сундука.

Лицо гостя расслабилось, приняло довольное, даже немного лукавое, выражение. Он аккуратно взял яйцо, ложечкой разбил верхний край, слегка подсолил и выпил его. Потом взял рюмку, перелил её содержимое в пустую скорлупу, и медленно, как — будто это не был крепкий самогон, а всё тоже куриное яйцо, проглотил содержимое.

Немного посидев молча, гость сказал, что жена сегодня работает во вторую смену, но он никуда не пойдет, а вот ещё одну пропустит и домой на покой.