В ночной тишине, лежа на пуховой перине, которая помнила её первую ночь с Тимофеем, её на сносях и долгие вдовьи годы, Акулина, закрыв глаза, смотрела кино. Кино длиною в жизнь.

В окно всё так же заглядывали звезды, тихо посапывала уснувшая Устинья. А Акулина лежала на перине и думала, что это та же перина, на которой они с Тимофеем спали и когда он придет — снова ляжет… Сердце сжалось от боли, на мгновенье замерло и застучало часто-часто. Лежать стало невтерпеж. Она встала, стараясь не шуметь, чтобы не разбудить сестру, открыла скрипучую дверку шифоньера, достала картонную коробку, наполненную пузырьками с лекарством и, привычно выбрав корвалол, пошла на кухню. Выпитое лекарство не помогало. Постелив возле батареи старую плюшевую жакетку, прилегла на ней, накрывшись шерстяным платком. Исходившее от радиатора тепло постепенно расслабляло мышцы и острая боль отпускала, уступая место привычной, с которой Акулина жила уже тридцать лет. С того дня, когда получила казенное письмо, что её муж, Тимофей Винокуров, пропал без вести в боях под Москвой.

В годы, на которые пришлась её молодость, Рязанские деревни хватили горького до слез. Была она в семье последней, самой младшей. От того и хватила всего по полной программе с самого детства. Только этой ночью в далекой от Рязани Сибири она вспоминала не то, как землю стали делить не по едокам, а по душам, обрекая многих на голодную смерть, потому что "душой" считался только мужчина или ребёнок мужского пола. А если в семье рождались дочери, то земли им и вовсе не полагалось. Так как "душ" не было.