— Да ить покель землю наделами делили, сколько человек в семье, столько и паёв, жили не плохо. Кто не ленился, жаловаться было грех, — вспомнив молодость Устинья вся подобралась и даже лицо посветлело.

— А за Тихона я очень выйти хотела. Из сверстников самый приглядный жених. Грамотный, потому как попенок. Волоса черные, вьются. Чего ж там, женщины вниманием его не обходили. А только муж он был мой, и детей его я рожала. Не он — может нас и никого уж в живых-то не было бы. Вернулся однажды да и говорит, что был в таком месте, где хлеба мы все наедимся досыта, работа легче, а в колхозе ждать особо нечего. Что у него на уме было, не знаю, только спешил он очень. Говорил, что в деревне нас оставить не может, потому как погибнем мы без него. Я тогда не особо в его слова вслушивалась, страх брал — шутка ли в Сибирь ехать с малыми детьми и старой матерью. Даже дом не продали. Оставили Кулинке продавать. Она тогда уже солдаткой была. Тимоху-то её еще перед войной служить взяли. Дочь она уже схоронила и жила одна.

Документы себе Тихон выправил еще раньше, когда в Москву на заработки ездил. А так в колхозе пачпорт не давали — куды кинешься без докУмента. Так бы весь колхоз разбежался, — Устинья помолчала, собираясь с мыслями.

— Привез нас, а тут завод строят и работникам на семью комнату дают. Нам выделили в пятьдесят седьмом бараке двадцать третью, самую большую — шастнадцать метров. В углу печка. ПОдпол есть. Это ж все рассказывать, так и всей ночи не хватит… Устроились мы, а тут и война. Тихона забрали в первые же дни. На том наша общая жисть и кончилась. Тогда мне не до размышленьев было, а теперь думаю, что как-то знал он о скорой своей гибели, потому так и спешил, и войну как будто наперед видел.

— Ладно, будет тебе. Будешь всю ночь глазами хлопать. Давай об чем-нибудь другом, — Акулина встала с сундука, подошла к окну, положила на батарею руки, которым стало почему-то холодно в этой теплой кухне.