Входит Мадлен, молча приближается к Шубберту. Сейчас она — его мать.

П о л и ц е й с к и й (появляется на противоположном конце сцены и медленно к ним приближается). Посмотри, может быть, среди них есть и силуэт Маллота...

Ш у б б е р т. Их глаза гаснут... Все погружается во тьму, кроме далекого окна. Так темно, что я больше не вижу матери. Ее рука исчезла, но я слышу ее голос.

П о л и ц е й с к и й. Должно быть, она говорит тебе о Маллоте.

Ш у б б е р т. Она говорит очень грустно: тебе придется пролить много слез, я покину тебя, цыпленочек мой.

М а д л е н (с нежностью в голосе). Дитя мое, цыпленочек мой.

Ш у б б е р т. Я буду один, ночью, в грязи...

М а д л е н. Бедное мое дитя, ночью, в грязи, совсем один, цыпленочек мой.

Ш у б б е р т. Только ее голос, ее дыхание ведут меня. Она говорит.

М а д л е н. Придется простить, дитя мое, это самое трудное...

Ш у б б е р т. Это самое трудное.

М а д л е н. Это самое трудное.

Ш у б б е р т. Она еще говорит...

М а д л е н. Придет время слез, угрызений совести, раскаяния. Надо быть добрым. Ты будешь страдать, если не будешь добрым, если не научишься прощать. Когда увидишь его, послушайся его, обними его и прости. (Тихо уходит.)

Шубберт стоит перед Полицейским, который неподвижно сидит, повернувшись к публике,

опустив лицо и охватив голову руками.

Ш у б б е р т. Голоса больше не слышно. (Обращаясь к Полицейскому.) Отец, мы никогда друг друга не понимали. Ты еще слышишь меня? Я буду тебя слушаться, прости нас, мы тебя простили... Дай мне заглянуть в твое лицо.

Полицейский не двигается.

Ты был строг, но не был злым. Это, наверное, не твоя вина. Это от тебя не зависит. Я ненавидел твой эгоизм, твою жестокость, был безжалостен к твоим слабостям.