П о л и ц е й с к и й. Город! Город!

М а д л е н. А, понимаю.

Ш у б б е р т. ...или чудесный сад, плещет фонтан, переливается вода, цветы огня в ночи...

М а д л е н. Он, конечно, считает себя поэтом! Плохая парнасо-символико-сюрреалистическая смесь!

Ш у б б е р т. ...дворец из ледяных языков пламени, светящиеся статуи, раскаленные моря, пылающие в ночи континенты среди океана снегов!

М а д л е н. Это шарлатан, лгун, идиот! Его невозможно слушать!

П о л и ц е й с к и й (кричит Шубберту, становясь на мгновение Полицейским, но и оставаясь при этом зрителем). А не видно там его черной тени на святящемся фоне? Или светящегося силуэта на черном фоне?

Ш у б б е р т. Огни тускнеют, дворец меркнет, сгущается тьма.

П о л и ц е й с к и й (Шубберту). Скажи, по крайней мере, что ты ощущаешь? Какие чувства испытываешь? Говори!

М а д л е н (Полицейскому). Дорогой, мне кажется, лучше провести остаток вечера в кабаре...

Ш у б б е р т (в сильном отчаянии). ...Радость... боль... страдание... облегчение... воодушевление... опустошенность... Безнадежная надежда. Я чувствую себя сильным, слабым, мне хорошо, плохо, но я чувствую, я себя чувствую, я чувствую себя...

М а д л е н (Полицейскому). Все это противоречиво.

П о л и ц е й с к и й (Шубберту). А дальше? Дальше? (К Мадлен.) Минуточку, дорогая, извини...

Ш у б б е р т (громко вскрикивает). Неужели этот свет погаснет? Гаснет. Ночь окутывает меня. Только одна бабочка огня тяжело поднимается вверх...

М а д л е н (Полицейскому). Дорогой, это надувательство...

Ш у б б е р т. Это последня искра...

Занавес маленькой сцены опускается, Мадлен аплодирует.

М а д л е н. Пьеса банальна, а могла бы быть привлекательней, по крайней мере познавательной, правда ведь... но...

П о л и ц е й с к и й (Шубберту, стоящему за занавесом). Нет, нет! Иди. (Обращаясь к Мадлен.) Он заблудился. Сейчас его выведут.