— Какое тебе слово? Не лезь!

— Слово!

— Аниканову слово!

— Слово Алексея отцу!

— Дайте! Иди, Матвей!

— Тсссс…

У помоста Матвей уже ничего не слышал и не понимал, — взбежал по ступенькам, шикнул:

— Ша! — выхватил из-под полы кандалы и поднял их.

Звон цепей скомкал голоса. Матвей захлебнулся наступившей тишиной, с трудом выдохнул ее и хрипло спросил:

— Видали?

Толпа холодно молчала. На миг Матвею почудилось, что в груди его напрасно бил барабан, но он выпрямился и опять спросил:

— Все видите?!

В задних рядах грянуло:

— Все-э-э! — и подхваченное: Все-э-э, все-э-э! — покатилось по толпе.

Матвей шагнул вперед, как бы порываясь ринуться с помоста на головы, и крикнул:

— Глядите! Лаяться стали! Шептунам верите! Охота забряцать вот такими цепями! И забряцаете, перегрызетесь и забряцаете! Обратают нас! По одному скуют!

Попомните мое слово! Скуют!

Матвей с минуту исступленно повторял:

— Скуют! Обратают!

Затем запнулся и сошел с помоста. После хриплых выкриков звон кандалов в его руке звучал четко, подирал по коже, стирал упреки и смуту. Многие почувствовали на себе стылые железные кольца и содрогнулись.

Эта дрожь толкнула на помост одного из недовольных.

Как и Матвей, он захлебнулся тишиной и с трудом резнул ее криком:

— Мы забыли о том, что сказал Аниканов! Назад дороги нет! Надо приниматься за дело, а не винить друг друга…

Говорили мало, — после кандалов, трудно было говорить, — разошлись понурыми. И вновь застучали станки, вновь запело под молотками железо.

День этот был назван неслыханным на заводе, в городе, а может быть, и на всей земле именем — днем кандальных слов.

XIV

После жатвы из тишины обнимающих город полей докатился грохот, наступали враги. Завод вскрикнул сиреной и заплакал, завыл, прорывая смятением высь и грозившие неволей поля. В раскатах его крика сновали сбежавшиеся рабочие. Вооруженные ушли в сторону грохота, невооруженные — в город. Оставшиеся сняли с постов сторожей, поставили дозоры и принялись зарывать полуготовые снаряды, медь, сталь, инструменты и снятые части машин.