Матвея не было на заводе, — он метался в огне лихорадки. Крик сирены казался ему стоном раненого. Он порывался итти на зов, не мог встать и торопил Василия:

— Иди, иди, Вась, хоть ты… Не возись, не на свадьбу идешь! Ох, господи… не серди ты меня… может, не увидимся больше…

Последнего вскрика сирены, гремевших выстрелов, взрывов, криков, гиканья и топота он не слышал. Когда забытье выпустило его из лап, он увидел на полу две вытканных лучами солнца золотых рогожи, подумал:

«Кажется, получшало», и шевельнулся. Влипшие в окна жена и невестка обернулись.

— Взяли белые город, все улицы, завод оцепили, — зашептала невестка. Ходят по домам, по спискам рабочих берут, на рынок уводят… большевиков вешают будто. Васи нету…

— Нишкни, не надсаждай, — прервала ее свекровь. — Давай лучше схороним его. Вставай.

— Это меня прятать? — удивился Матвей. — Не стану я.

— Страшно, Матвей… успокой ты меня…

— А ты не бойся. И чего выдумает. Да будь они трижды прокляты!

— Все хоронятся!

— Ну, и дураки.

Из сеней, хлопнув дверью, вбежала перепуганная внучка:

— Идут сюда… Лавочник показал на нас… рассказывает им. Бумага у этого офицера… три солдата с ним…

Мать всхлипнула, села к Матвею в ноги и указала подле себя место внучке:

— Садись, нишкни… Господи, не допусти до душеньки нашей… нишкни.

— Мать, а кандалы? Спрячь, утащут их.

Внучка кинулась к кандалам и, отброшенная шагами, звоном шпор, села, — офицер и солдаты были уже у двери.

— Чья квартира? Это ты по митингам с кандалами ходишь? Ты Аниканов?