– Но это идет вразрез со всеми твоими принципами! С «республиканскими установлениями», которые я переписывал и которые теперь являются истинной надеждой всех честных французов!

– И которые остались только на бумаге… – недовольно прервал Сен-Жюст. – А почему?

– Республика еще не готова…

– А почему?

Тюилье пожал плечами:

– Мы продолжаем политику Робеспьера, он всегда придерживался принципа «золотой середины», не давая поблажки ни голодранцам, хотевшим все поделить, ни буржуазии, желавшей наживаться даже за счет голодной смерти более бедных французов.

Сен-Жюст покачал головой:

– Нет, Максимилиан как раз шел напролом и наверняка свернул бы себе шею, если бы не умер так рано. А заодно потащил бы с собой в могилу и нас и всю Первую Республику. Потому что он не видел, что надо делать. Термидор… – Первый гражданин снова покачал головой: – Ты помнишь мой последний разговор с этим Бабефом, который называл себя Гракхом-уравнителем?

– Да, за него тогда очень просил Буонаротти…

– И только поэтому этот наследник «бешеных» отправился в ссылку на Гвиану, а не угодил под топор. Впрочем, была еще и другая причина его помилования (а ты знаешь, со мной это бывает крайне редко): я понял, что он не так уж и не прав.

Тюилье молчал. Он помнил (он находился тогда в приемной Сен-Жюста, в которой тот вел допрос арестованного «Гракха»), как Бабеф, глава очередного заговора «новых бешеных», стоя между двух вооруженных гвардейцев, гневно и с полной убежденностью в своей правоте бросал в лицо Великому Цензору страшные обвинения: «Ты называешь себя «первым гражданином», но ты обманщик, в твоей цензурной республике богатые по-прежнему правят бал, ты лишь чуть-чуть облегчил жизнь беднякам. Ты обманываешь нас с утопией своих «установлений» – где обещанная аграрная реформа? До сих пор буржуазия владеет почти всем национальным достоянием Франции. Диктатору нужна только власть…»