Он уже в пятый раз надевал военный мундир, – и каждый предыдущий раз – победоносно! – но военный костюм так и не сросся с его кожей. И все время собственный облик в генеральском мундире казался ему чужим. Вот и сейчас на Сен-Жюста смотрело незнакомое бледное лицо с резким росчерком бровей и губ, обрамленное кудрями темных волос. Присмотревшись, он все-таки узнал себя, бывшего представителя департамента Эна в Национальном конвенте. Причем с тех пор даже не особенно изменившегося. Лицо, правда, стало более жестким и мрачным. Но он все еще был красив и выглядел даже моложе своих тридцати двух лет. И это было хорошо. Чтобы осуществить задуманное, он должен был иметь в запасе еще много времени. Впереди предстояла борьба на долгие десятилетия. Моисей…

Сен-Жюст скользнул глазами по огромной стене, украшенной всевозможными республиканскими лепными декорациями в духе античного Рима, и остановился на нескольких небольших офортах, выполненных школой Живописца народа Давида – «Высадка республиканского десанта в Лондоне», «Апофеоз Марата», «Сен-Жюст принимает присягу на верность нации» и, наконец, «Робеспьер на Празднике Верховного существа»… Он тогда не оценил этот праздник нового Моисея. Моисея-Робеспьера…

Тот древний иудейский первосвященник водил избранный народ по пустыне сорок лет, пока не перемерли все избранные и не родилось новое поколение, по-видимому, более избранное. Сколько же придется водить по европейской пустыне французов?

Теперь Моисеем стал Сен-Жюст. Но разве он чувствует себя мессией?

Где та добродетельная Республика естественного человека, о которой они мечтали с Робеспьером? Пока во Франции видны лишь ее наброски: страной фактически правит военная диктатура (и он, Сен-Жюст, во главе ее!), при полном господстве буржуазии в промышленности и экономике, с той лишь разницей, что огромные деньги государство выделяет на поддержку различных государственных проектов и благотворительную деятельность.