Много совершалось подвигов, о которых долго рассказывали потом уцелевшие.

Известие о том, что император решил совершить прогулку по острову, переполошило обитателей Лонгвуда. Состояние здоровья его императорского величества все ухудшалось, из-за острых болей в боку Наполеон уже давно не садился на лошадь, постепенно его прогулки на коляске в сопровождении верного Бертрана делались все реже, наконец, он и вовсе перестал выходить из своих комнат, целые дни проводя за чтением в кресле или в горячей ванне, где он продолжал надиктовывать свои воспоминания.

Но вот в одно теплое весеннее утро, почувствовав себя значительно лучше, император потребовал подать коляску и выразил желание покататься к морю. Что немного удивило обстоятельного графа Монтолона, который знал о неприязни Наполеона к морским просторам, наводившим на него тоску, – обычно император отдыхал на берегу речки, протекавшей в юго-восточной части острова, или у живописного ручейка в долине Герани. Но граф, естественно, ни о чем не спросил императора.

Когда они, наконец, спустились с невысокого обрыва (при этом Наполеон, которого бережно поддерживали за руки Монтолон и верный Аршамбо, несколько раз болезненно поморщился), граф вежливо поинтересовался, чем еще он может услужить его императорскому величеству. Император взглянул на своего бывшего адъютанта, а ныне – островного царедворца, своим обычным за последнее время потухшим взглядом, как будто бы смотрел сквозь него, и легким движением руки отпустил верного слугу. Старый Аршамбо как раз уже пристроил на большом камне почти у самой прибрежной волны несколько подушек, чтобы господину было удобней сидеть. Монтолон почтительно поклонился Наполеону и повернулся, желая, как обычно он делал в таких случаях, отойти и подождать в сторонке, пока император будет предаваться размышлениям. Но Наполеон вдруг новым ленивым движением руки остановил его: