– Граф, вы хорошо помните времена революции? – заговорил он усталым голосом.

– Да, мне было уже шесть лет, когда парижане взяли Бастилию, – Монтолон вновь почтительно наклонил голову.

– А вы знаете, что я был другом младшего Робеспьера?

– Нет, – смутившись, ответил Монтолон. – Нет, ваше величество, вы только упоминали, что были знакомы с ним.

– Да, – сказал Наполеон, задумчиво глядя на море, и на этот раз тусклый взор его вдруг как-то странно оживился, – воскресни сейчас Робеспьер – задал бы он работу и гильотине и европейским дворам. Уж они бы точно не стали отправлять его на остров, как меня. Его уважали больше! По крайней мере, боялись, а не осмеивали! – и император в раздражении покачал головой.

– Ваше величество, что вы такое говорите? Кто может осмеивать вас после всего того, что вы совершили? Весь мир чтит вас, как великого человека, и проклинает вероломных англичан, заточивших вас на этом острове…

При слове «остров» император повернулся и мрачно посмотрел на Монтолона.

– Вот, – вместо ответа он, порывшись в сюртуке, вынул из кармана и сунул в руку графа измятую английскую газету. Развернув ее, Монтолон сразу же увидел огромную карикатуру, закрывавшую половину страницы. На рисунке был изображен Наполеон в роли Робинзона: островитянин с лицом императора в одежде из козьих шкур, в меховой козьей шапочке, прикрытый от солнца таким же зонтиком из мехов, с попугаем на плече, сидел на песке на берегу моря и жарил на костре кролика.

– Отвратительно, – сказал граф. – Но, сир, это ведь не первая карикатура. Они так злопыхательствуют вот уже несколько лет. От бессилия, что не могут умалить ваше величие…

– От бессилия, Монтолон, или потому, что это правда? Нет, нет, я сам сказал, что от великого до смешного один шаг. Но почему-то над гекатомбами Тамерлана, Атиллы, да и того же Александра как-то не получается посмеяться, а? Как и над длинноволосыми якобинцами, от которых до сих пор у моих коронованных братьев по всей Европе трясутся поджилки! Может быть, год Робеспьера и мои двадцать лет история уравняет на чаше весов, ведь я был всего лишь наследником революции, а не ее зачинателем. Но у нее оказался плохой наследник – я проиграл.