Между тем Силявка поставил Гиршеля на ноги. Жид раскрыл глаза, увидел меня и бросился передо мной на колени.

Я молча показал ему бумажку.

- Это что?

- Это-так, господин офицер. Это я так. Так...-Голос его перервался.

- Ты лазутчик?

Он не понимал меня, бормотал несвязные слова, трепетно прикасался моих колен...

- Ты шпион?

- Ай! - крикнул он слабо и потряс головой.- Как можно? Я - никогда; я совсем нет. Не можно; не есть возможно. Я готов. Я - сейчас. Я дам денег... Я заплачу,- прошептал он и закрыл глаза.

Ермолка сдвинулась у него на затылок; рыжие, мокрые от холодного поту волосы повисли клочьями, губы посинели и судорожно кривились, брови болезненно сжались, щеки ввалились...

Солдаты нас обступили. Я сперва хотел было пугнуть порядком Гиршеля да приказать Силявке молчать, но теперь дело стало гласно и не могло миновать "сведения начальства".

- Веди его к генералу,- сказал я вахмистру.

- Господин офицер, ваше благородие! - закричал отчаянным голосом жид,я не виноват; не виноват... Прикажите выпустить меня, прикажите...

- А вот его превосходительство разберет,- проговорил Силявка.-Пойдем.

- Ваше благородие! - закричал мне жид вслед,- прикажите! помилуйте!

Крик его терзал меня. Я удвоил шаги.

Генерал наш был человек немецкого происхождения, честный и добрый, но строгий исполнитель правил службы. Я вошел в небольшой, наскоро выстроенный его домик и в немногих словах объяснил ему причину моего посещения. Я знал всю строгость военных постановлений и потому не произнес даже слова "лазутчик", а постарался представить все дело ничтожным и не стоящим внимания. Но, к несчастию Гиршеля, генерал испоянение долга ставил выше сострадания.

- Вы, молодой человек,- сказал он мне,- суть неопытный. Вы в воинском деле еще неопытны суть. Дело, о котором (генерал весьма любил слово: который) вы мае рапортовали, есть важное, весьма важное... А где же этот человек, который взят был? тот еврей? где же тот?