Впрочем, Полуферт рекомендовал мне этого Мамашкина как человека крайне легкомысленного.

- Муа же ле коню бьен, - говорил Полуферт; - сет бет Мамашкин: он у меня в взводе и, - ву саве, - иль мель боку, и всё просит себе "хлеба насупротив человеческого положения".

- Пришлите его, пожалуйста, ко мне; я хочу его видеть.

- Не советую, - говорит Полуферт.

- А почему?

- Пар се ке же ву ди - иль мель боку.

- Ну, "мель" не "мель", а я его хочу выслушать. И с этим кликнул вестового и говорю:

- Слетай на одной ноге, братец, в роту, позови ко мне из второго взвода рядового Мамашкина.

А вестовой отвечает:

- Он здесь, ваше благородие.

- Где здесь?

- В сенях, при кухне, дожидается.

- Кто же его звал?

- Не могу знать, ваше благородие, сам пришёл, - говорит, будто известился в том, что скоро требовать будут.

- Ишь, - говорю, - какой торопливый, времени даром не тратит.

- Точно так, - говорит, - он уже щенка вашего благородия чистым дёгтем вымазал и с золой отмыл.

- Отлично, - думаю, - я всё забывал приказать этого щенка отмыть, а мосье Мамашкин сам догадался, значит - практик, а не то что "иль мель боку", и я приказал Мамашкина сейчас же ввести.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Входит этакий солдатик чистенький, лет двадцати трех-четырех, с маленькими усиками, бледноват немножко, как бывает после долгой болезни, но карие маленькие глазки смотрят бойко и сметливо, а в манере не только нет никакой робости, а, напротив, даже некоторая простодушная развязность.

- Ты, - говорю, - Мамашкин, есть очень сильно желаешь?

- Точно так, - отвечает, - очень сильно желаю.

- А все-таки нехорошо, что ты родительское благословение проел.