- Виноват, ваше благородие, удержаться не мог, потому дают, ваше благородие, всё одну булочку да несносный суп.

- А всё же, - говорю, - отец тебя не похвалит.

Но он меня успокоил, что у него нет ни отца, ни матери.

- Тятеньки, - говорит, - у меня совсем и в заводе не было, а маменька померла, а сапоги прислал целовальник из орловского кабака, возле которого Мамашкин до своего рекрутства калачи продавал. Но сапоги были важнейшие: на двойных передах и с поднарядом.

- А какой, - говорю, - ты мне хотел секрет сказать об обегдоте?

- Точно так, - отвечает, а сам на Полуферта смотрит.

Я понял, что, по его мнению, тут "лишние бревна есть", и без церемонии послал Полуферта исполнять какое-то порученьишко, а солдата спрашиваю:

- Теперь можешь объяснить?

- Теперь могу-с, - отвечает: - евреи в действительности не по природе падают, а делают один обегдот, чтобы службы обежать.

- Ну, это я и без тебя знаю, а ты какое средство против их обегдота придумал?

- Всю их хитрость, ваше благородие, в два мига разрушу.

- Небось, как-нибудь ещё на иной манер их бить выдумал?

- Боже сохрани, ваше благородие! решительно без всякого бойла; даже без самой пустой подщёчины.

- То-то и есть, а то они уже и без тебя и в хвост и в голову избиты... Это противно.

- Точно так, ваше благородие, - человечество надо помнить: я, рассмотрев их, видел, что весь спинкой календарь до того расписан, что открытку поднять невозможно. Я оттого и хочу их сразу от всего страданья избавить.

- Ну, если ты такой добрый и надеешься их без битья исправить, так говори, в чём твой секрет?

- В рассуждении здравого рассудка.

- Может быть, голодом их морить хочешь?

Опять отрицается.

- Боже, - говорит, - сохрани! пускай себе что хотят едят: хоть свой рыбный суп, хоть даже говяжий мыштекс, - что им угодно.