Еще я вижу ее глаза, огромные, круглые, вопрошающие — она смотрела, как раненая птица — возможно, из-за увеличенной щитовидки. Эти глаза спрашивали. Кого? Бога? Она не думала о Боге, а Бог не думал о ней. Бог — тот, к кому удается прикоснуться. Когда отнимаешь руку, появляется Бог. Она не задавала вопросы, догадываясь, что на них нет ответов. Или она была слишком глупа, чтобы спрашивать? И получать «нет» в лицо. Возможно, вопросы без ответа все же нужны, чтобы кто-нибудь когда-нибудь не заявил, что она и не пыталась спрашивать. Но она, похоже, сама себе ответила на вопрос «почему?» — потому что. Существуют ли другие ответы? Если кто-то знает лучше, пусть придет и скажет, я жду этого уже много лет. А пока по синему-синему небу плывут белые облака. Все для Бога. Почему хоть чуточку не для людей?

Она родилась не под счастливой звездой и жила с таким видом, будто извинялась за то, что занимает чье-то место. Она рассеянно разглядывала пятна на лице. В Алагоасе их называли «заплатами» и говорили, что их причина — больная печень. Она замаскировала пятна толстым слоем белой пудры, пудра легла неровно, но это все-таки лучше, чем пятна. Она вся была немного грязная, потому что редко мылась. Днем она носила одни и те же блузку и юбку, ночью — холщовую рубашку. Ее соседка по комнате не знала, как намекнуть ей, что от нее дурно пахнет. Боясь обидеть ее, соседка не решалась этого сделать, и все оставалось по-прежнему. В ней не было ничего замечательного, хотя ее кожа, там где не было пятен, имела легкий опаловый блеск. Но это не имело значения. Никто не оглядывался ей в след на улице. Она была как остывший кофе.

Так и жила эта девушка. Сморкалась в подол рубашки. В ней не было того, что называется очарованием.