Я вижу ее такой, какою была она, когда я после этого разговора отправился спать, а она пришла пожелать мне спокойной ночи. Она шаловливо опустилась на колени возле кровати, подперла подбородок руками и, смеясь, спросила:

- Так что же они сказали, Дэви? Повтори. Я не могу этому поверить.

- "Очаровательная"... - начал я.

Моя мать зажала мне рот, чтобы я замолчал.

- Нет, только не очаровательная! - смеясь, воскликнула она. - Они не могли сказать "очаровательная", Дэви. Я знаю, что не могли!

- Они сказали: "Очаровательная миссис Копперфилд", - твердо повторил я. - И "хорошенькая".

- Нет! Нет! Этого не могло быть. Только не хорошенькая! - перебила моя мать, снова касаясь пальцами моих губ.

- Сказали: "хорошенькая". "Хорошенькая вдовушка".

- Какие глупые, дерзкие люди! - воскликнула мать, смеясь и закрывая лицо руками. - Какие смешные люди! Правда? Дэви, дорогой мой...

- Что, мама?

- Не рассказывай Пегготи. Пожалуй, она рассердится на них. Я сама ужасно сержусь на них, но мне бы хотелось, чтобы Пегготи не знала.

Конечно, я обещал. Мы еще и еще раз поцеловались, и я крепко заснул.

Теперь, по прошествии такого долгого времени, мне кажется, будто Пегготи на следующий же день сделала мне поразительное и необычайно заманчивое предложение, о котором я собираюсь рассказать; но, вероятно, это было месяца через два.

Однажды вечером мы снова сидели вдвоем с Пегготи (моей матери снова не было дома) в обществе чулка, сантиметра, кусочка воска, шкатулки с собором св. Павла на крышке и книги о крокодилах, как вдруг Пегготи, которая несколько раз посматривала на меня и раскрывала рот, словно собиралась заговорить, но, однако, не произносила ни слова, - я бы встревожился, если бы не думал, что она просто зевает, - Пегготи вкрадчивым тоном сказала: