Каждый раз он давал тысячи новых забавных и убедительных объяснений,почему смирная, запаленная кляча была для него предпочтительнее горячегоконя: — ведь на такой кляче он мог беззаботно сидеть и размышлять de vanitatemundi et fuga saeculi стаким же успехом, как если бы перед глазами у него находился череп; — могпроводить время в каких угодно занятиях, едучи медленным шагом, с такой жепользой, как в своем кабинете; — — мог пополнить лишним доводом своюпроповедь — или лишней дырой свои штаны — так же уверенно в своем седле, какв своем кресле, — между тем как быстрая рысь и медленное подысканиелогических доводов являются движениями столь же несовместимыми, какостроумие и рассудительность. — Но на своем коне — он мог соединить ипримирить все, что угодно, — мог предаться сочинению проповеди, отдатьсямирному пищеварению и, если того требовала природа, мог также поддатьсядремоте. — Словом, разговаривая на эту тему, священник ссылался на какиеугодно причины, только не на истинную, — истинную же причину он скрывал изделикатности, считая, что она делает ему честь.

Истина же заключалась в следующем: в молодые годы, приблизительно в товремя, когда были приобретены роскошное седло и уздечка, священник имелобыкновение или тщеславную прихоть, или назовите это как угодно, — — впадатьв противоположную крайность. — В местности, где он жил, о нем шла слава, чтоон любил хороших лошадей, и у него в конюшне обыкновенно стоял готовый кседлу конь, лучше которого не сыскать было во всем приходе. Между темближайшая повитуха, как я вам сказал, жила в семи милях от той деревни, ипритом в бездорожном месте, — таким образом, не проходило недели, чтобынашего бедного священника не потревожили слезной просьбой одолжить лошадь; и