Во время своих поездок в таком виде по приходу и в гости к соседнимпомещикам священник — вы это легко поймете — имел случай слышать и видетьдовольно много вещей, которые не давали ржаветь его философии. Сказать поправде, он не мог показаться ни в одной деревне, не привлекая к себевнимания всех ее обитателей, от мала до велика. — — Работа останавливалась,когда он проезжал, — бадья повисала в воздух на середине колодца, — — прялказабывала вертеться, — — — даже игравшие в орлянку и в мяч стояли, разинуврот, пока он не скрывался из виду; а так как лошадь его была не ибыстроходных, то обыкновенно у него было довольно времени чтобы делатьнаблюдения — слышать ворчание людей серьезных — — и смех легкомысленных, — ивсе это он переноси с невозмутимым спокойствием. — Таков уж был егохарактер, — — от всего сердца любил он шутки, — а так как и самому себе онпредставлялся смешным, то говорил, что не может сердиться на других за то,что они видят его в том же свете, в каком он с такой непререкаемостью видитсебя сам вот почему, когда его друзья, знавшие, что любовь к деньгам неявляется его слабостью, без всякого стеснения потешались над егочудачеством, он предпочитал, — вместо того чтобы называть истинную причину,— — хохотать вместе с ними над собой; и так как у него самого никогда небыло на костях ни унции мяса и по части худобы он мог поспорить со своимконем, — то он подчас утверждал, что лошадь его как раз такова, какойзаслуживает всадник; — что оба они, подобно кентавру, составляют одно целое.А иной раз и в ином расположении духа, недоступном соблазнам ложногоостроумия, — священник говорил, что чахотка скоро сведет его в могилу, и сбольшой серьезностью уверял, что он без содрогания и сильнейшегосердцебиения не в состоянии взглянуть на откормленную лошадь и что он выбралсебе тощую клячу не только для сохранения собственного спокойствия, но и дляподдержания в себе бодрости.