Так как он не полагался на свою стойкость в первом случае, — — то срадостным сердцем избрал второй способ, и хотя отлично мог, как выше былосказано, дать ему лестное для себя объяснение, — однако именно но этойпричине брезгал прибегать к нему, готовый лучше сносить презрение врагов исмех друзей, нежели испытывать мучительную неловкость, рассказывая историю,которая могла бы показаться самовосхвалением.

Одна эта черта характера внушает мне самое высокое представление оделикатности и благородстве чувств почтенного священнослужителя; я считаю,что ее можно поставить наравне с самыми благородными душевными качествамибесподобного ламанчского рыцаря, которого, кстати сказать, я от души люблюсо всеми его безумствами, и чтобы его посетить, совершил бы гораздо болеедалекий путь, чем для встречи с величайшим героем древности.

Но не в этом мораль моей истории: рассказывая ее, я имел в видуизобразить поведение света во всем этом деле. — Ибо вы должны знать, что,покуда такое объяснение сделало бы священнику честь, — ни одна живая душа донего не додумалась: — враги его, я полагаю, не желали, а друзья не могли. —— — Но стоило ему только принять участие в хлопотах о помощи повивальнойбабке и заплатить пошлины за право заниматься практикой, — как вся тайнавышла наружу; все лошади, которых он потерял, да в придачу к ним еще двелошади, которых он никогда не терял, и также все обстоятельства их гибелитеперь стали известны наперечет и отчетливо припоминались. — Слух об этомраспространился, как греческий огонь. — «У священника приступ прежнейгордости; он снова собирается кататься на хорошей лошади; а если это так, тоясно как день, что уже в первый год он десятикратно покроет все издержки пооплате патента; — — каждый может теперь судить, с какими намерениямисовершил он это доброе дело».