– Вам надо было не здесь садиться,– сказал председатель,– а возле Старо-Клюквина. Там и МТС, и МТМ враз бы все починили.

– Когда садишься на вынужденную,– терпеливо объяснил летчик,– выбирать не приходится. Увидел поле не засеяно прижался.

– Травопольной системы придерживаемся, потому и не засеяно,– сказал председатель, оправдываясь. Может, хотите осмотреть поля или проверить документацию? Прошу в контору.

– Да зачем мне ваша контора!– рассердился летчик, видя, что председатель к чему-то клонит, а к чему, непонятно. Хотя подождите. В конторе телефон есть? Мне позвонить надо.

– Чего ж сразу звонить?– обиделся Голубев.– Вы бы сперва посмотрели, что к чему, с народом бы поговорили.

– Послушайте,– взмолился летчик,– что вы мне голову морочите? Зачем мне говорить с народом? Мне с начальством поговорить надо.

Во какой разговор пошел,– отметил про себя Голубев. -на Вы и без матюгов. И с народом говорить не хочет, а прямо с начальством.

– Дело ваше,– сказал он обреченно.– Только я думаю, с народом поговорить никогда не мешает. Народ, он все видит и все знает. Кто сюда презжал, и кто чего говорил, и кто кулаком стучал по столу. А чего там говорить! Он махнул рукой и пригласил к себе в двуколку. Садитесь, отвезу.

Звоните сколько хотите.

Колхозники снова расступились. Голубев услужливо подсадил летчика в двуколку, потом взгромоздился сам. При этом рессора с его стороны до отказа прогнулась.

– 2 -

Дежурный по части капитан Завгородний в расстегнутой гимнастерке и давно не чищеных, покрывшихся толстым слоем пыли сапогах, изнывая от жары, сидел на крыльце штаба и наблюдал за тем, что происходило перед входом в казарму где размещалась комендантская рота.

А происходило там вот что. Красноармеец последнего года службы Иван Чонкин, маленький, кривоногий, в сбившейся под ремнем гимнастерке, в пилотке, надвинутой на большие красные уши, и в сползающих обмотках, стоял навытяжку перед старшиной роты Песковым и испуганно глядел на него воспаленными от солнца глазами.