Старшина, упитанный розовощекий блондин, сидел, развалясь, на скамеечке из некрашеных досок и, положив ногу на ногу, покуривал папироску.

– Ложись!– негромко, словно бы нехотя скомандовал старшина, и Чонкин послушно рухнул на землю.

– Отставить!– Чонкин вскочил на ноги.– Ложись! Отставить! Ложись! – Товарищ капитан!– крикнул старшина Завгороднему.– Вы не скажете, сколько там на ваших золотых?

Капитан посмотрел на свои большие часы Кировского завода (не золотые, конечно,-старшина пошутил) и лениво ответил – Половина одиннадцатого.

– Такая рань,– посетовал старшина,– а жара уже хоть помирай.– Он повернулся к Чонкину. Отставить! Ложись! Отставить!

На крыльцо вышел дневальный Алимов.

– Товарищ старшина,– закричал он,– вас к телефону!

– Кто?– спросил старшина, недовольно оглядываясь.

– Не знаю, товариш старшина. Голос такой хриплый, будто простуженный.

– Спроси, кто.

Дневальный скрылся в дверях, старшина повернулся к Чонкину.

– Ложись! Отставить! Ложись!

Дневальный вернулся, подошел к скамейке и, с участием глядя на распластанного в пыли Чонкина, доложил:

– Товарищ старшина, из бани звонят. Спрашивают: мыло сами будете получать или пришлете кого?

– Ты же видишь, я занят,– сдерживаясь, сказал старшина.

– Скажи Трофимычу – пусть получит. И снова к Чонкину:– Отставить! Ложись! Отставить! Ложись! Отставить!

– Слышь, старшина,– полюбопытствовал Завгородний.– А за что ты его?

– Да он, товариш капитан, разгильдяй,– охотно объяснил старшина и снова положил Чонкина. Ложись! Службу уже кончает, а приветствовать не научился. Отставить! Вместо того, чтоб как положено честь отдавать, пальцы растопыренные к уху приставит и идет не строевым шагом, а как на прогулочке. Ложись! Старшина достал из кармана платок и вытер вспотевшую шею. Устанешь с ними, товариш капитан. Возишься, воспитываешь, нервы тратишь, а толку чуть. Отставить!