Мне пришлось обратиться к адвокату Жизель Алими, чтобы внести изменения в договор Ажара с "Меркюр де Франс". Договор был составлен на пять романов, и, хотя я подписал его вымышленным именем, он тем не менее обязывал меня, как Ромена Гари, выполнять эти условия. Я выбрал мэтра Жизель Алими, потому что ее адвокатская деятельность во время войны в Алжире говорила в пользу невесть как возникшего, но очень меня устраивавшего мифа о ливанском террористе Хамиль-Радже.

В первый раз мое имя было произнесено только год спустя, когда уже вышла "Жизнь впереди", с появлением на сцене фигуры Павловича, признанием его авторства журналом "Пуэн" и открытием нашего родства.

Теперь надо сделать попытку объясниться всерьез. Мне надоело быть только самим собой. Мне на доел образ Ромена Гари, который мне навязали раз и навсегда тридцать лет назад, когда "Европейское воспитание" принесло неожиданную славу молодому летчику и Сартр написал в "Тан модерн": "Надо подождать несколько

лет, прежде чем окончательно признать "Европейское воспитание" лучшим романом о Сопротивлении..." Тридцать лет! "Мне сделали лицо". Возможно, я сам бессознательно пошел на это. Так казалось проще: образ был готов, оставалось только в него войти. Это избавляло меня от необходимости раскрываться перед публикой. Главное, я снова затосковал по молодости, по первой книге, по новому началу. Начать все заново, еще раз все пережить, стать другим -- это всегда было величайшим искушением моей жизни. Я читал на обороте обложек своих книг: "...несколько насыщенных человеческих жизней в одной... летчик, дипломат, писатель..." Ничего, ноль, былинки на ветру и вкус бесконечности на губах. На каждую из моих официальных, если можно так выразиться, репертуарных жизней приходилось по две, по три, а то и больше тайных, никому неведомых, но уж такой я закоренелый искатель приключений, что не смог найти полного удовлетворения ни в одной из них.