Правда заключается в том, что во мне глубоко засело самое древнее протеистическое искушение человека -- стремление к многоликости. Неутолимая жажда жизни во всех ее возможных формах и вариантах, жажда, которую каждое новое испытанное ощущение лишь разжигает еще сильней. Мои внутренние побуждения были всегда противоречивы и увлекали меня одновременно в разные стороны. Спасли меня -я имею в виду мое психическое равновесие, -- пожалуй, только сексуальность и литература, чудесная возможность все новых и новых воплощений. Сам для себя я постоянно был другим. И когда я обретал некую константу: сына, любовь, собаку Санди, то моя привязанность к этим незыблемым опорам доходила до страсти.

В таком психологическом контексте рождение, короткую жизнь и смерть Эмиля Ажара, быть может, объяснить легче, чем мне самому поначалу казалось.

Это было для меня новым рождением. Я начинал сначала. Все было подарено мне еще раз. У меня была полная иллюзия, что я сам творю себя заново.

Моя мечта о "тотальном романе", охватывающем и персонаж, и автора, про которую я так пространно писал в эссе "В защиту Сганареля", стала наконец достижима. Поскольку я публиковал одновременно и другие книги, подписывая их "Ромен Гари", раздвоение было полным. Я заставил лгать название романа "За этим пределом ваш билет недействителен". Я одержал верх над ненавистными мне пределами и над "раз и навсегда".

Те, кому сейчас, когда все уже давно закончилось, это еще интересно, могут заглянуть в прессу тех лет, чтобы представить себе восторги и любопытство, шум и ярость, которые поднялись вокруг имени Эмиля Ажара после выхода "Жизни впереди". Сам же я, переживая как бы свое второе пришествие, невидимый, неизвестный, смотрел словно зритель на свою вторую жизнь. Сначала я назвал эту книгу "Нежность камней", совершенно забыв, что уже использовал однажды это название в романе "Прощай, Гари Купер". Мне напомнила об этом Анни Павлович. Я решил, что все, игра проиграна. И, дабы запутать следы, нарочно вернулся к этой ошибке в "Псевдо".