Находившиеся в особом блоке русские военнопленные не были освобождены от работ, и поэтому Мостовской виделся и разговаривал с ними лишь в поздние вечерние и ночные часы. На работу не ходили генерал Гудзь и бригадный комиссар Осипов.

Частым собеседником Мостовского был странный, неопределенного возраста человек - Иконников-Морж. Спал он на худшем месте во всем бараке - у входной двери, где его обдавало холодным сквозняком и где одно время стоял огромный ушастый чан с гремящей крышкой - параша.

Русские заключенные называли Иконникова "старик-парашютист", считали его юродивым и относились к нему с брезгливой жалостью. Он обладал невероятной выносливостью, той, которая отличает лишь безумцев и идиотов. Он никогда не простужался, хотя, ложась спать, не снимал с себя промокшей под осенним дождем одежды. Казалось, что таким звонким и ясным голосом может действительно говорить лишь безумный.

Познакомился он с Мостовским таким образом, - Иконников-Морж подошел к Мостовскому и молча долго всматривался ему в лицо.

- Что скажет доброго товарищ? - спросил Михаил Сидорович и усмехнулся, когда Иконников нараспев произнес:

- Сказать, доброе? А что есть добро?

Слова эти вдруг перенесли Михаила Сидоровича в пору детства, когда приезжавший из семинарии старший брат заводил с отцом спор о богословских предметах.

- Вопрос с седой бородкой, - сказал Мостовской, - о нем еще думали буддисты и первые христиане. Да и марксисты немало потрудились над его разрешением.

- И решили? - с интонацией, рассмешившей Мостовского, спросил Иконников.

- Вот Красная Армия, - сказал Мостовской, - сейчас решает его. А в тоне вашем, простите, содержится некий елей, нечто этакое, не то поповское, не то толстовское.

- Иначе не может быть, - сказал Иконников, - ведь я был толстовцем.