На двадцать человек день и ночь в русской печи готовила она завтраки, обеды, ужины. Приходили веселые, загорелые молодые люди и сам интендант Ной, садились в кухне за наш большой стол в две очереди. Постепенно мы привыкли к ним как к членам семьи.

Интендант Ной сам не курил, а свой паек — папиросы и махорку — отдавал маме. Она очень страдала от своей привычки, но бросить курить не могла.

Если кому-нибудь нужно было отметить день рождения, просили маму отдельно приготовить закуски, накрыть по-праздничному стол.

Мы учились в шуме, сутолоке, тесноте. Мама очень уставала. Сколько ей приходилось носить из колодца воды, ворочать ведерные чугуны и кастрюли… И все же, каким-то чудом, мама все успевала делать. Правда, ей помогали старшая моя сестра Лёля, и я, и даже мой младший братишка Марат. Ели мы из общего котла. Наши «столовники» относились к маме с большим уважением: 18 августа 1934 года, когда маме исполнилось 30 лет, они за свой счет отпраздновали день ее рождения, подарили туфли и отрез на платье.

Через несколько месяцев в городке была построена столовая. Приехали квалифицированные повара, и мама лишилась работы.

Начался учебный год. Нужна обувь, одежда, учебники. Мой младший братишка Марат пошел в первый класс. Мама собрала облигации — а их было у нас немало, — поехала в Минск в сберкассу и продала их. Она привезла нам обувь, портфели, материал для одежды.

А потом мама пошла работать сортировщицей в Станьковское почтовое отделение и, как прежде, подрабатывала шитьем на машинке.

Кажется, жизнь начала понемногу налаживаться. В маме снова заговорила «общественная струнка».