Ни золота, ни бриллиантов. В отличие от той же Леры, да и многих других женщин, с которыми меня сводила судьба за эти сорок два года.

Из которых чуть меньше тридцати мать была, как правило, лишь голосом в телефонной трубке. Не скрою, наступил момент, когда меня это начало устраивать. Голос бесплотен, он лишь вибрирует, модулирует, знакомые интонации, произносящие знакомые слова. Когда же голос обрастал плотью, то начинались проблемы. Нам трудно было нормально общаться друг с другом больше, чем первые двадцать минут после ее приезда, хотя если я начну вдаваться в подробности того, почему и отчего так случалось, то возникнет ощущение, будто я пытаюсь оправдаться; я же просто сейчас рассказываю о неумолимо преследующем меня призраке матери.

Он везде и во всем. Даже в том, что, как и она, я люблю спать голым. Никогда не забыть мне, как еще в том блаженном возрасте, когда детство лишь по касательной соприкасается с отрочеством, она вдруг почему-то решила взять меня с собой на отдых. Это была вторая половина семидесятых, самое ее начало. До этого если куда я и ездил, то с бабушкой и дедушкой, а тут королева решила, что пора вывести наследника в свет, он уже слишком большой, чтобы не создавать лишних проблем, но еще и достаточно мал, чтобы не мешать королевской жизни.

Я не просто так употребляю это слово, королева. До сих пор мне кажется, что мать именно так себя и воспринимала, царицей мира, владычицей, повелительницей, что и значит — королевой.

А инфант тащился рядом и думал, что ждет его впереди.

Впереди меня тогда ждало море, это, наверное, единственный стоящий подарок, невольно сделанный мне матерью за всю ее жизнь.

Был потом и еще один, но о нем мне пока не хочется.

Когда я впервые увидел море, то охренел. Вначале это было лишь прикосновение взглядом, из окна поезда, на котором мы тащились вот уже который (так мне тогда казалось) день. Через всю империю, которая еще даже не собиралась ни разваливаться, ни соединяться вновь.