На второй день за окном купе начались степи, которых я еще в жизни не видел. Так же как моря, о существовании которого лишь знал из прочитанных книг, что заглатывал тоннами. Ведь это был доисторический мир, без компьютеров и интернета.

Степи простирались до горизонта, а там почему-то взметались к высокому темнеющему небу огромные языки яркого пламени. Сейчас-то я знаю, что так горит газ, но тогда это вызывало совсем другие картинки внутри моего сознания: материализовавшийся призрак матери вышел из геенны огненной и спокойно лежит рядом на полке, хотя понятно, что ни о призраках, ни о геенне тогда я даже не подозревал.

А на следующий день поезд подошел к морю. Надо было погрузиться на паром и пересечь пролив. Из составов выстроилась целая очередь, соседи по купе, решив, что незачем просто так тратить драгоценное отпускное время, пошли на берег, а мать меня не пустила. И я только и мог, что смотреть сквозь покрытое пылью да чуть приоткрытое сверху окно на зеленоватые волны пролива и пытаться определить этот новый запах, что залетал в купе вперемежку с жарким духом томящихся на берегу поездов.

Потом был сам паром. Из окна купе я смотрел на невысокие волны. Почему-то сейчас мне кажется, что я чуть ли не начал их считать, по белым барашкам, бегущим навстречу, но это ведь не что иное, как аберрация памяти, фантомная боль, неведомая тогда печаль, таинственный хюзюн, слово, вытатуированное на сердце.

Из воды Левиафаном вдруг возник дельфин, он был огромным и розовым, как восход. И прямо мимо окна купе с криками пролетали чайки.

Призраки того дельфина и тех чаек до сих пор иногда навещают меня, но они не таят в себе угрозы, только вызывают смутное сожаление о том, что истинную картину того, что было, никогда не восстановить.

Вот только что касается призрака матери, то все остальное, что я могу вспомнить, — лишь мое одиночество. С годами я к нему привык, оно даже стало доставлять мне вначале удовольствие, а потом и наслаждение. Но все это кончилось, когда появилась Лера.