Он заскрежетал зубами от ярости. Его рука легла на засов. В этот миг он готов был отворить настежь дверь и с бешеным криком броситься на толпу, всаживая пули в лица ненавистных врагов, кромсая их тела сталью кинжала.

— Гасан, всех активистов зови! — снова раздался выкрик Сагида. — Ему не уйти отсюда!

«Не уйти отсюда!» — услыхав эти слова, Омар разом отпрянул назад, точно протрезвев. Только сейчас он смог до конца осознать весь трагизм своего положения. Ведь он совсем один, загнан в ловушку — в дом посреди села. Бежать некуда. За воротами бушует готовая его растерзать толпа — а у него всего лишь кинжал, да наган с семью патронами.

«Вот я хайван

Он с дрожью вжался в неровную кладку стены, втянул голову в плечи и затравленно, с отчаянием смотрел теперь на тяжёлый засов — единственное, что ещё отделяло его от ревущей массы возбуждённых, распалённых людей.

«Шакалы! Шакалы», — ругался Омар.

Потом вдруг гвалт на улице стих, и до него донёсся голос матери, сначала очень тихий, затем резкий, гневный. Его заглушали громкие, отрывистые выкрики Чамсурбека.

«Ишачий сын», — скрипнул он зубами.

И тут же злорадно ухмыльнулся, вспомнив перекошенное лицо Вагида в тот миг, когда кинжал вонзался в его живот.

«…Они тогда каялись на годекане, отцу говорили, мне говорили, старикам говорили, всем говорили, что — всё! Клялись, что больше никого не тронут, никогда не возьмут в руки оружие! Говорили, что теперь за советскую власть»! — долетели до него через дверь яростные слова Чамсурбека.

Услыхав такое, Омар отскочил от стены.

«За советскую власть?! — с ненавистью воскликнул он, не сдержавшись. — Да чтоб шайтаны сожрали твою власть»!

Затем усмехнулся криво: «Чамсурбек, красная собака! Сейчас ты отправишься к Иблису»! Ещё плотнее сжал наган, крадучись отошёл от дверей и тихонько полез по каменной лестнице вверх, на второй этаж.