Якуб подошел ближе.

— Милостивый господин, пожалейте убого; о сироту… — затянул нищий, скорее по привычке, чем в надежде, что ему подадут.

Якуб остановился.

— Э-эх, дедушка… — промолвил он, — мне бы от вас что-нибудь получить.

— Вам? От меня?! — с изумлением вскричал нищий.

— Да вот же… Вы-то сегодня ели, а я нет.

— Вот тебе раз, не ели?.. Ну, так ешьте! Кто вам не велит? — проворчал нищий, торопливо пряча свои запасы.

— А если мне нечего есть?

— Заработайте. Вы думаете, теперь нищие такие же богачи, как бывало.

— Да уж конечно, хотел бы я заработать, только негде.

— Ого!.. Негде!.. Ну, так удавитесь.

— У меня и веревки нет.

— Так украдите, — сердито оборвал разговор нищий. — Я вам не брат и не сват, чего вы ко мне пристали?..

Все физические и моральные страдания, перенесенные несчастным Якубом, с новой силой ожили в нем. Ему казалось, что со всех сторон его подстерегают какие-то невидимые сети, какие-то орудия пытки, от которых ему хотелось бежать. Хотелось бежать от собственной кровоточащей, распухшей ноги, от головы, в которой стучали тысячи молотов, от вонзавшихся в сердце острыми гвоздями взглядов голодных детей, от попреков жены, падавших на него, как расплавленное олово, от всего, от всего на свете…

От этих мрачных видений его оторвал внезапный звон разбитого стекла и крики:

— Караул!.. Форточку разбили… Лови его… держи!..

Это он разбил форточку, это его велят ловить! Якуб оглянулся: отсюда было уже недалеко до дому; он повернул в свою улицу и, смешавшись с толпой прохожих, исчез в воротах.

Во дворе его остановил бондарь Мартин:

— Нечего вам торопиться домой. Манька куда-то пропала, так жена ваша пошла с мальчиком ее искать, а остальных детей заперла в комнате.

Якуб, не отвечая, бросился на лестницу, а с лестницы в чуланчик под крышей, где была протянута веревка для белья и лежала охапка соломы, на которой он обычно спал. Задыхаясь и дрожа от возбуждения, Якуб оперся о балку и в сильнейшей тревоге высунулся в слуховое окно, видимо чего-то ожидая.