— Вот тебе жена, вот тебе дети! — кричала она, всхлипывая. — Захотелось тебе жениться, так на вот… Все валится на мою бедную голову, а что я могу сделать, когда последний чугунок, последнюю лохань жидам пришлось продать.
В дверях показался расстроенный, запыхавшийся Франек.
— Матуся, — сказал он, — в лавке хлеба не дают да еще говорят, чтобы вы за прежний заплатили…
— Господи… где же мне взять, когда я последний грош на мыло истратила?..
— Матуся, — позвала с кроватки больная девочка, — матуся, а мы сегодня совсем не будем есть?..
И бедняжка со страхом уставилась на заплаканное лицо матери.
Женщина опустила голову, стараясь не замечать терзающий душу взор девочки, но тут она увидела пожелтевшее личико мальчика, он кашлял, высунув из своего ящика взъерошенную головенку; перевела взгляд к дверям, но там встретилась с тремя парами глаз, робко просивших хлеба; наконец, она повернулась к печке, — однако и оттуда с беспомощной мольбой на нее глядели круглые запавшие глаза ее несчастного мужа.
Тогда горе и отчаяние сменились в сердце женщины яростью; слезы высохли, и жалкая прачка превратилась в волчицу, которая, почуяв опасность, решилась защищать своих детенышей.
— Послушай-ка, старик, — прошипела она сквозь зубы, положив на плечо мужа тяжелую, огрубевшую от работы и мокрую руку. — Слушай меня да пошевеливайся! Видишь, дома нет ничего.
Старик молчал. Жена тряхнула его.
— Теперь, старик, ты что-нибудь надумай, как-никак ты мужик, а у меня уже все из рук валится. Иди ищи у людей работу или милостыню проси, только бы дома был хлеб, а то мне тут с ребятами уже невмоготу…
Старик продолжал молчать и блуждающим взглядом смотрел вдаль. Жена еще ниже склонилась к нему и глухо промолвила:
— Иди же, иди… говорю тебе, иди!.. Сделаешь ты что иль не сделаешь — только бы с глаз моих долой; не то — либо тебе, либо мне не жить.
Несчастный очнулся; понимал ли он что-нибудь, трудно сказать, но я уверен, что чувствовал он все. Он ощущал сырость в квартире, ощущал голод, боль в искалеченной ноге и то, как кружится его бедная, разбитая голова, а главное, чувствовал, что ему нет уже места в родной берлоге.