Возможно, сонм бутылок с заманчивыми наклейками мог бы произвести должное впечатление, но в ящике стоял лишь деревянный стаканчик, едва заметный на фоне дерева, и из деревянного ящика (Ирина чуть не подумала: гроба) простенько белели бумажные салфетки.
Довольно улыбаясь, Марина Сергеевна стояла сбоку от ящика, придерживала одной рукой крышку, другой уперлась себе в бок и смотрела то внутрь ящика, то на Ирину.
С кухни донеслось зловещее шипение: закипел чайник, и кипящая вода, брызнув на газ, спасла Ирину от томительной необходимости изображать зависть, восторг и еще бог весть какие яркие чувства, ей, с ее меланхоличной флегматичностью, совершенно не свойственные, тем более сегодня, когда она была, как говорится, вся в себе.
- Ну, идем пить чай, - вздохнула Марина Сергеевна и поплыла было на кухню, но на пороге остановилась, спросила тоном, что должен был сказать Ирине о проницательности Марины Сергеевны, хотя что уж тут проницать, когда и так все ясно:
- Ну, что вы теперь поцапались?
Тон краткого вопроса был многогранен, в нем и прямой вопрос - любопытство: в чем причина очередной вашей ругани, и высокомерное пренебрежение, мол, у нее такого быть просто не может, и - даже - сочувствие.
Марина Сергеевна, кстати, была не чужда жалости и доброты. Женщине небогатой (а потому "раздетой"), да еще чем-то полезной, Марина Сергеевна могла сделать подарок просто царский: так подобрать мех и так выбрать фасон, что самая дешевая шкурка заиграет, и весь поселок как бы впервые увидит эту женщину. Такую Марина Сергеевна может сама за руку в ателье привести и материал выбрать, чтобы и к лицу, и недорогой, и дефицитный, и фасончик подберет в журнале французской моды (что только у нее одной в поселке и есть), и закройщице все разжует, чтобы та по незнакомой выкройке не напортачила.