Нюрка сидела на лавке возле стены и смотрела прямо перед собой. На противоположной стене ржавыми кнопками прикреплен был яркий плакат, на котором изображены две очень толстые, опухшие от сытости китайские девочки. Старшая, лет семи, рисовала красного петуха. По низу плаката было крупно написано: "Это - кукареку". Фельдшерица Полина несколько лет назад привезла его из Рязани, и теперь, когда предполагалось, что медпункт скоро переедет в новое помещение, собиралась подарить Нюрке. Но если Нюрку отвезут в больницу, подарит кому-нибудь другому.

- Если меня в больницу, вы картину заберите у ней, - тихо сказала Нюрка матери. - Она обещала, я ей за это печь белила.

Старуха не ответила.

- Выша! - вдруг закричала Полина. - Выша! Мне боль-ни-цу! Больницу...

- Если случится что, - сказала Нюрка, - вы, мама, свидетельницей будете, я над собой ничего не делала. А только не держатся его дети во мне.

- Когда рожать собиралась? - тихо спросила Полина, прижимая трубку к уху плечом.

- На Сдвиженье семь месяцев будет, - сказала Нюрка.

- Ася Хамзаевна! - снова закричала фельдшерица. - Мне Асю Хамзаевну позовите... Тяжелый случай...

Она снова замолчала. Видимо, там, за пятнадцать километров, пошли будить врача.

- Сдвиженье - не знаю, это когда? - тихо спросила она, жадно затягиваясь новой, только что зажженной сигаретой. Про нее плохое говорили, будто с учителем она...

- Воздвиженье Креста Господня, - зло сказала старуха. - Курить-то вот знаешь.

- Ты мне дату скажи, - все так же тихо и спокойно сказала Полина.

- В общем, через месяц, - посчитав в уме, быстро сказала Нюрка и в страхе, что мать скажет еще какую-нибудь грубость, улыбнулась фельдшерице.

- А где мужик-то твой? - все так же тихо и не выпуская трубки из-под уха, придерживая ее плечом, спросила та.

Нюрка чуть не заплакала от неожиданной обиды этого вопроса и только молча махнула рукой.