Муж у Нюрки был пьяница. За двадцать лет совместной жизни нажили они троих детей - все девочек, - а больше родить никого не могли, как говорили врачи, по причине его прогрессирующего пьянства. В последние годы он ходил в пастухи и теперь был в отъезде - погнал бычков сдавать на мясокомбинат. А там, на мясокомбинате, по слухам, у него была одна рабочая, и каждый раз, попав туда, он запивал. Обида была не в том, что он там пьет с чужой бабой, а в том, что все это не вовремя: лето стояло жаркое, сухое, и даже теперь, к концу августа, не только не похолодало, но, наоборот, прибавилось и духоты, и пыли, и крупных злых слепней, которые истощали скот, мешали пастьбе и нагулу. Впрочем, нагул и удой и без того были плохи - корма все почти повыгорели, и потому-то и решил колхоз заблаговременно освободиться от бычков - их-то Нюркин муж и погнал в город. Но ведь это колхозных погнали, а свою-то корову не погонишь. Без нее зимой молоко где брать? А девочкам есть нужно, и поросенка выпаивать нужно. Дома от него хоть какая-никакая помощь. А так - и вовсе никакой.
Нюрка и сама могла косить и ходила, косила, но ей это было мукой: в лугах было много слепней, а их, да и всяких других летающих и ползающих насекомых она боялась до смерти. Однажды, еще в детстве, невидимая мушка прыснула ей в глаз своих личинок, немедленно заползали по зрачку какие-то мелкие червячки, и Нюрка от страха и острой боли тихо осела на землю. Она бы, может, и ослепла тогда, если бы мать сразу не промыла глаз водкой.
Еще Нюрка боялась ужей, лягушек и прочих пресмыкающихся существ. Ей почему-то помнился школьный урок, из которого она усвоила, что у пресмыкающихся легкие образовались из мочевого пузыря. Переспросить учителя она тогда постеснялась, и в том, как ей это представилось, была какая-то пугающая несообразность, которая лишь усилила ее природное чувство ужаса.