Мельников хмуро слушал мать, и перед ним рисовались картины тех военных лет: хромой, но молодой и симпатичный отец появляется в колхозе, где остались из мужчин только старики да полторы калеки. На свежей деревенской пище он быстро оправляется от ран... а вокруг, как курицы возле петуха, женщины, женщины, женщины... молодые, цветущие, в самой бабьей силе, не обласканные, не целованые, одни из которых знают, что их мужья уже не вернутся с войны, а другие - что им может не достаться женихов, что свой век придется доживать одним... и не только без мужей, но и без детей. Житейская логика диктовала и поведение.

Мельников вздохнул и, кашлянув, словно привлекая к себе внимание, заговорил:

- А Степан-то как... сейчас где - там же, в Щагренихе, живет? Он-то знает про отца?

- Знает. Он уже был здесь. Гроб привез и врача... на тракторе. Он ведь и тракторист, и комбайнер. Тут у нас сейчас почти что как в войну, мужиков, которые не на пенсии, раз-два и обчелся. У него, у Степана, дети тоже по городам разбеглися, двое у него, сыновья, и один внук есть. А вот Клава-то так и не вышла замуж, бедная... одна-одинешенька... Мать-то ее Зинаида лет уж пятнадцать как померла... Степан-то тоже лет десять назад, может, чуть меньше, мать схоронил.

- Что ж, все это раньше нельзя было? Нам уж самим на погост скоро, а только узнали, что тут у нас брат и сестра живут! - в сердцах воскликнул Мельников.

- Господь с тобой, Васенька. Да разве при старой-то власти про такое... я ж говорила уже... Как же это... и вам, и людям... Отец-то, как власть эта повалилась, осмелел немного, да и смерть чуял, а тогда ох как боялся.