За окнами тряского автобуса тянулись поля, леса, леса. То там, то здесь в кюветах, низинах стояла еще не сошедшая талая вода. Чуть в сторону от шоссе - грязь, топь, все грунтовки развезло, и только тракторам под силу по ним ездить. Казалось, ничего не изменилось здесь со времен его детства, разве что заметно "усыхали" деревни и села, все слабее теплилась в них жизнь, лихорадочные всплески ее отмечались лишь летом, когда наезжали из городов дачники да дети и внуки доживающих стариков. Чем дальше от Твери, тем беднее и кособочее избы, реже встречаются коттеджи - унылая убогость.
В Горах, большом селе на перепутье, сошли. Мельников на удивление легко, не по возрасту переносил пока дорогу. А вот сестра, видимо, мучавшаяся размышлениями о будущем, выглядела измочаленной. Но оставалось еще пятнадцать километров на местном автобусе по грунтовке-большаку да три по проселку. И вот эти-то три километра и были самыми сложными, ибо преодолеть их предстояло на телеге, если их догадаются встретить, а если нет, то и пешком.
К счастью, их встретили, но эти последние километры были таковы, что казалось, от "рытвин и ухаб" оторвутся все внутренности столичных жителей. И вновь особенно тяжело перенесла эту тряску сестра.
- Что-то ты, Евдокия, совсем от наших-то дорог поотвыкла, - заметил встречавший их сосед отца, шестидесятипятилетний Федор, хоть подтрунивать над дочерью вчера умершего соседа было не совсем уместно.