Она распахивает халат, кидается с поцелуями. Я приятно удивлен, но ничем не отвечаю, ибо непонятно, откуда взялись столь бурные чувства. Летаю - вверх-вниз. Уже почти проснулся (ощущение такое, что и проснулся на миг, и пробовал взлететь наяву). Летаю по больничным коридорам, пугаю каких-то плюгавых больных возле лифта. Новая картина: полем пробираюсь с тем же Славой обратно в больницу: завтра мне нужно на работу, на дежурство. Вечер. В больнице народ собирается на танцы. Медсестра уже в брюках и не обращает на меня внимания, быстро уходит на другой этаж танцевать. Хочется ее догнать, и мы оказываемся на Витебском вокзале. Я почему-то в рубашке, трусах, но без брюк. Солнце, кусты, народу мало. Снова больница. Слава уже не Слава, а дружище А.Ж. Бродим по этажам, повсюду бары, в которых наливают всем желающим. На столиках - остатки трапезы, людей нет. Ищем, где бы выпить, невзирая на бары. Я решаю остаться танцевать и не ходить домой: все равно мне завтра дежурить.

24

Пришел какой-то хам в камуфляже и на правах мента требует пропустить его куда-то через мою квартиру, хочет ключ. Угрожает устроить обыск, если откажусь. Квартира - на первом этаже больницы, а вход - со стороны леса. Ключ согнут под прямым углом, но им еще вроде бы можно пользоваться. Похоже, что его согнула мама.

25

В обществе медсестры Г.С. я навещаю в больнице Жириновского, который лежит там со сломанными ключицей и правой рукой (накануне по ТВ прошел сюжет о наезде двух грузовиков). Мы принесли апельсины. Жириновский спит в общей палате на койке справа, я его бужу. Он просыпается, улыбается, переходит на ты, утверждает, будто знал до сих пор лишь двух демократов, а теперь и меня знает. Г.С. садится с ним рядом на кровать, вытягивает ноги, похваляется загаром. Выбалтываю Жириновскому про свое писательство, он в напускном восторге, но мне приятно. Демонстрирует руку: она еще не зажила, но гипс уже сняли.