– Энни ужасно беспокоится, – сказала она, обращаясь к ним за сочувствием. Потом перевела взгляд на девушку и после неловкой паузы продолжала: – Ну что же, Энни, накрывай к ужину, выпьем по чашке чая и съедим что-нибудь. Всегда так: сидеть и ждать кого-то, да откладывать все до его прихода, так никогда и не дождешься. Если он идет, так придет, и тем скорее, коли не ждешь.

– Если идет! – эхом отозвалась Энни. Она стояла у буфета и доставала тарелки, но после тетушкиных слов обернулась. – Он идет к себе домой! Уж не думаете ли вы, что он упал в канал, – воскликнула она и тут же осеклась, испугавшись собственных слов, будто их сказал кто-то другой.

– Ох, – выдохнула тетушка, словно камешек уронила.

Белые фаянсовые тарелки украшали золотая каемка и такой же цветок посередине. Джеффрис наклонился, чтобы рассмотреть их получше, и тарелки показались ему исполненными особого смысла и красоты. Приподняв лампу, Энни вытерла стол и теперь привычными движениями расставляла тарелки на одинаковом расстоянии, словно раздавала фишки для игры. Джеффрису и в самом деле казалось, что они участвуют в какой-то игре и Энни должна победить во что бы то ни стало. Каждая тарелка, каждая чашка, каждый нож, поставленные Энни на стол, поблескивающие в свете лампы, словно означали для нее уступку противнику, условие игры, с которым она смирялась. Погруженная в свои мысли, она машинально двигалась между столом и буфетом. Иногда останавливалась и, словно слепая, проводила пальцами по буфету. Тетушка, уставившись на лампу, поджала губы, уютно скрестила руки на высокой груди. На каминной полке громко тикали часы с большим круглым циферблатом, в очаге, дрожа, потрескивал неяркий красноватый огонь, вдруг засвистел чайник, так пронзительно и требовательно, что Джеффрис вздрогнул.

– – Завари чай, – распорядилась тетушка, – и вынь из духовки рыбу. В прошлый раз сельдь была превосходна. Жаль, если она пересохнет.