«Я дойду до этих огней — и потом все, потом лягу и усну; черт со всем, дальше я не пойду», — медленно думал Сметанин, отлично зная, что он не сможет, не сможет физически не пойти за рубеж этих огней, если пойдут все… Но сама мысль о том, что можно упасть, лежать, не двигаясь, была сладостна.

Подполковник Мишин стоял позади цепи, невдалеке от того места, где лежал Сметанин; он держал в руках сигнальную ракету, похожую на футляр большого термометра. Казалось, Мишин ждал какого-то тайного для остальных момента, чтобы отвернуть зелёный колпачок ракеты, дёрнуть нить, давая тем самым сигнал к движению, к броску вперед десяткам людей.

Ему нравились мгновения перед атакой; само ощущение жизни обострялось для него. Где - то в глубине памяти возникал пронизывающий всё существо озноб ожидания настоящей атаки, когда отговорила артподготовка, от тишины знобит, а горячка боя ещё не раскалила мозг, и чувство неизвестности пульсирует в каждой его клеточке: «нет» — «да»; «жив» — «мертв», «мертв»… Вместе с этими давними ощущениями Мишин твердо сознавал, что атака, в которую сейчас должны идти его люди, — учебная; ни один из них не будет ни убит, ни ранен; рядом с ним самим не чиркнет пуля.

Вдруг, как плоский камень, пущенный по воде ловкой рукой, откуда-то с правого фланга выскочил заяц и беспечно запрыгал по дуге, которую составляли залегшие солдаты. Улюлюканье и свист сопровождали его. Кто-то вскочил, побежал следом…

— Ложись! — закричал этому человеку Мишин. Человек упал.

— Ах ты, длинноухий, — пробормотал Мишин зайцу, — какую атаку изгадил…

Подполковник Мишин спешащими пальцами свинтил колпачок с сигнальной ракеты, направил её в небо, дернул нить… С мгновенным хлопком, с протяжным шипением ацетиленовой горелки ракета пошла в темную глубину выси; где-то в своем зените ещё раз хлопнула; над полем и холмом, заливая все окрест слабой зеленью, повисло её леденцовое свечение.