Мудры блядины дети греки, да с варваром турским с одново блюда патриархи кушают… курки. Русачки же ми-ленькия не так, - во огнь лезут, и благоверия не предают… овых еретики поджигают, а инии, распальшеся любовию и плакав о благоверии, не дождав-ся еретическаго осуждения, сами во огнь дерзнувшее, да цело и непорочно соблюдут правоверие, и сожегше своя телеса, душа же в руце Божии преда-ша, ликовствуют со Христом вовеки веком, самовольны мученички, Христовы рабы. Вечная им память вовеки веков. Добро дело содеяли - надобно так. Рассуждали мы между собою и блажим кончину их. Аминь".

Уже в 1860 году 15 человек в Волосовском приходе Каргопольского уезда Олонецкой губернии добровольно пошли в огонь. Оставив недалеко от места самосожжения мешочек с тетрадью, где было начертано: "Лучше в огне сгореть, чем антихристу служить и бесами быть".

Те, кто не имел силы принять "огненное крещение", старались хоть мытьём, хоть катаньем, сохранить свою веру, и себя, и своих близких. И не удивительно появление в клюевском доме "старицы из Лексинских скитов", от которой "живёт памятование, будто род наш от Аввакумова корня повёлся". Правда ли, нет ли - не определишь. Но - убедила в этом старица Прасковью Дмитриевну, убедила во укрепление духа, и напомнила, наверное, ещё раз о праотцах, твёрдых и несгибаемых в вере. А уж Прасковья Дмитриевна укрепляла сына. "В тебе, Николаюшка, аввакумовская слеза горит, пустозёрского пламени искра шает… "

С детства уверовав с материнских слов в древнюю родословную, можно было уже без сомнения и, не оглядываясь ни на каких скептиков, сообщать в письменной автобиографии: "До Соловецкого страстного сидения восходит древо моё, до палеостровских самосожженцев, до Выговских неколебимых столпов красы народной".

А теперь обратимся к первым автобиографическим записям поэта от 1919 года и прочитаем там о его матери:

"…Родительница моя была садовая, а не лесная, во чину серафимовско-го православия.