- Я пойду сделаю кофе. Ты, что, перестал ходить на работу? Мне звонили. Почему тебя у меня ищут? Давай сделаем так: сейчас мы попьем кофе, а потом ты дашь мне слово уйти и поспать. Ты весь извелся. И я тоже. Давай, ты вечером прийдешь. Обещаю. А сейчас... Она ушла на кухню.

Неужели она верит, что все еще может наладиться? Но вот кофе уже подан:

- У меня осталось чуть-чуть,- как бы извиняясь, сказала она,- поэтому я сделала с молоком.

- Никогда не пил такой гадости. Но теперь - все равно. Пойду, пепельницу вытряхну.

Я вышел на кухню. Накурили мы, действительно, изрядно. И вдруг я увидел скляночку. Ту самую. Только абсолютно пустую. Что она задумала? Поэтому и с молоком. Внезапное открытие меня потрясло. Я вернулся в комнату, как во сне. Вялые мухи ползали по окну, иногда неуклюже вспархивая, противно жужжа и бьясь об стекло. Лето кончилось. Она замешкалась с сигаретой:

- А ты что, пепельницу обратно не принес? Ладно, сиди, я сама.

Когда она вернулась, курила уже взахлеб, прикуривая одну от другой. Что у нее на уме? Хочет уйти? Избавить меня? Или что? Неужели так и не скажет, не подаст виду?

Я поднес чашку к губам. Она молча сглотнула. Пока я пил, отвела глаза. Жуткое подозрение окрепло, пока она усиленно разглядывала свой маникюр. Мне нужно было что-то сказать:

- Когда я знаю, что сейчас должен уходить, мне этот кофе - чаша Сократа.

- Да, но ты же прийдешь потом. Вечером. И, кроме того, ты же не Сократ. - она посмотрела на меня и заставила себя улыбнуться. Тут что-то большое и тяжелое упало у меня внутри. Что будет со всеми девятью жизнями кошки, если на нее свалится токарный станок? Она НЕ ДОЛЖНА была улыбаться, если я был прав. Она могла бы промолчать. Я готов был убить ее за эту улыбку. И осенний сквозняк потянул по ногам.

Когда она спокойно выцедила свою чашку, мы еще некоторое время что-то говорили, хотя каждый уже думал о своем и ответы шли невпопад. Наконец, я почувствовал, что она сидит, как на иголках: