Забывал, что ел. По понятиям его мировоззрения, запоминать бытовые вопросы являлось неким дешевым, не стоящим условием, он был далек от этого. Я с прошлого можно было вспоминать только отрывки, и если они запомнились, то впечатления от этих самых отрывков могли бы быть пережиты вновь, и если эти переживания не связаны с будущим, то мертвы они, да и прошлое это не истинное, не настоящее...Эта мысль была преимущественно не его, а его ярых поклонников... Трое молодых людей. Эти поклонники не получали на выставке абсолютно ничего от длительных объяснений, прохаживаясь вдоль его "безымянного" табло. Все прилипали к нему, а сам же он стоял молча в стороне, будто он мастер какой-то... Одному Аллаху известно, что связывало их.

На выставку было представлено от силы лишь одно его произведение, которое занимало весь салон. Длинное такое, прямо по самую половину стен галереи, ширина не больше тридцати сантиметров, а длина наводила тень на глаза, помрачала рассудок: сперва расстилали этот бумажный рулон на пол, народ смотрел на это, затем быстренько раскрывали его вдоль всей стены, наклеивали и сразу же отходили в сторону, народ созерцал это также и на стене. А потом сами приближались к подходившим и не просто рассказывали о произведении, а словно воспевали его.

А что же само произведение: гранатовое дерево, виноградная лоза и ступени. Эти ветви гранатового дерева и виноградной лозы были словно кишки, они вились по лесенкам внутри видневшегося с верхнего плана дворика, пролезали сквозь стены, переходя на все другие и другие дворы, бегали вдоль стен дворов, кружились, вновь брали начало и снова пролезали. Итак, на картине те же самые гранатовые и виноградные веточки вились снова и снова, словно бегая по всему произведению...

...

С чердака, где он жил, (я сам там бывал несколько раз) виднелись аж внутренности города, его "кишечник". На аккуратно вымощенные улицы выходила только лишь форточка его туалета. Оттуда доносились голоса, завывал ветер.