Он либо выходил в город раз в сто лет, либо вообще не показывался. О происходящем внутри города он узнавал спустя 3-4 месяца. Он уже давно плюнул на все читаемое и слушаемое. Никто не мог усадить его и сказать: "Послушай-ка, я тебе расскажу о случившемся". Он ненавидел всякие новшества. Я будто трескался от зависти к его пофигизму. Но он всегда мог поговорить о будущем: как он мог это делать? Однако это не было для меня неким моральным показателем, и по-моему, он не должен был быть таким уж великим мастером. Просто он получал удовольствие оттого, что придуривался, прикидывался под дурачка. Даже вплоть до отказа от женщины. Для него приводили женщин: я тоже приводил, да и сами они приходили, вот, к примеру, художницы-студентки... Когда узнавал, что хотят для него женщину привести, - я чуть сквозь землю от стыда не провалился: его будто сажали на электрический стул и пускали через его тело ток...
...
Остановились у витрины компьютеров в двух шагах от выставочного салона. Оба молча смотрели на витрину. Смотрели также на свет от рекламы витрины, да и на свет, падающий с другого тротуара. Фиолетовый, оранжевый, зеленый, синий и красный свет от рекламы загорался и гас вокруг компьютеров. Вдруг в моих наушниках стало быстро шипеть, голоса из центра выключились, остались лишь грубые импульсы. Он бросился на меня: ударил меня об огромное стекло витрины. Он, как следует, ударил меня об это стекло, затем, пройдя меж колонн, вытер нос и скрылся... Я не смог побежать вслед за ним и остался на том же месте, где лежал - среди осколков стекла. Двое из-за колонн спокойно подошли ко мне, тихонько сняли с меня устройство и, взяв меня за руку, усадили в машину.
...
На завтрашний день я увидел его в офисе, сидящим в углу и говорившим навеселе.