И сейчас, вспоминая это, Яша морщит лоб от мысли: ведь вот же, вся злоба самодержавной власти направлена против свободолюбивых людей, а они не боятся, идут на все жертвы; значит, можно же быть сильнее своего трудного времени, коли это нужно!

И тогда ничего не страшно, правда? Спрашивает Яша у самого себя и сам себе отвечает твердо: все можно вытерпеть, ежели до конца стоять на своем. Нелегко это. Яша и здесь отдает себе полный отчет. Крепись не крепись, а бывает страшно, а страх ой как подвести может.

Опять треск слышен в сенях, и кажется, то мороз ломится в дом, и в стоне ветра за окном Яша улавливает жалобу на холод и бесприютность обезлюдевших на ночь улиц, заваленных сугробами. Много снега выпало, и так рано, декабрь только начался.

А каково сейчас там, в родной Казнаковке? Снега, наверное, по самые крыши. Топят, конечно. Да что толку-то?

Как бесприютно чувствовал себя Яша в родительском доме, когда наезжал туда; особенно в этот раз все показалось убогим до невозможности; избенка, где он родился и жил до того, как податься в Питер на заработки, походила на замшелый трухлявый пень; горько было смотреть на рано состарившихся от лишений и горестей отца и мать, и даже вид отощавшей Жучки наводил уныние. Но главным было ощущение какой-то потерянности: он и здесь как отрезанный ломоть и в Питере еще не дома.

В деревне он в этот раз с особенной силой ощутил, как затоптаны люди нуждой и ни о чем, кроме куска хлеба, не думают, и еще больнее было видеть, как разобщены здесь люди: каждый затерян в своем мирке повседневных забот — это ли достойно человека на земле?..

Не прожив дома и двух недель, Яша снова подался в Петербург, сюда его влекло все усиливающееся чувство сопричастности к чему-то большому, такому, ради чего только и стоит жить. Что-то поистине захватывающее было в том, чем начинала жить подпольная Россия.