— Он хлеб ест? — спросила я.

— Вы лучше спросите, чего он не ест, — ответил Александр Георгиевич.

— Возраст такой, располагающий к еде, — сказал Николай, теребя оживившегося пса.

Я принесла ломоть хлеба, и мир был заключен. После второго кусочка в сердце Чока возникла нежная привязанность к нам. Он так и не пошел за хозяином, а остался у дома приезжих. Ночью, просыпаясь, я слышала, как Чок вздыхал и шумно почесывался, выбивая барабанную дробь на звонком настиле крыльца.

Встали мы чуть свет. Николай, едва открыв глаза, сразу схватился за коробку с бабочками вечернего улова. Я вышла на крыльцо. Чока уже не было. Вероятно, пересилило чувство долга, и он ушел домой.

Лес курился туманом. Плотные серые пряди путались в кронах и медленно плыли над поляной. От них тянуло влажным холодком. К розовеющему небу из тумана поднимались темные громады сопок.

Через открытое окно управления доносились голоса. Уже урчала машина за высоким деревянным сараем; проехал верхом егерь-наблюдатель и ловко спрыгнул у конторы, бросив поводья на шею лошади. Здесь вставали рано. Еще затемно я слышала, как, насвистывая какую-то птичью песню, возился за стеной орнитолог заповедника, как, хлопнув дверью, он сбежал с крыльца и шаги его замерли вдали.

Из леса доносился приглушенный рокот бегущей воды.

Тропинка от дома привела меня к густым зарослям. В сером,

неопределенном свете раннего утра листва на деревьях казалась

поникшей, еще не очнувшейся от сна. На концах листьев

наливались холодные, тяжелые капли. Переполняясь, они падали.

Было похоже, что в лесу идет крупный, редкий дождь,

от которого вздрагивают и шелестят ветки густого кустарника.

Я шла, осторожно раздвигая мокрую листву, прислушиваясь