— Душа-мужик! Провалиться на месте! Не догадались пирожка-то ему… Может, не евши… — переговаривались покосницы, почти бегом направляясь с луга.

Маня с Валюшкой шли домой последними. Валюшка по-прежнему хмурилась и молчала.

— Погоди, Валь, я цветков нарву: все же у матери праздник.

Вместе поднялись на бугорчик, где качались нескошенные ромашки и отбившиеся от ближних хлебов васильки и куколь.

— Вон колоколец в кустах сорви. Да не там, вон тот, крупненький… Что ты нынче как мешком ушибленная… — Маня даже засмеялась.

— Зря ты смешки строишь, — угрюмо сказала Валюшка. — Давай на минутку в лозинки сядем, я тебе дело одно скажу… Только дай честное слово, что дружбу не нарушишь!

— Да ты чего это? — спросила Маня растерянно. Валюшка помолчала, собираясь с духом. Потом сказала:

— Ты Володьку нашего не жди, не вернется он… Письмо вчера получили: нашел себе там в Севастополе… какую-то. Расписался.

У Мани дрогнули ресницы. Как можно равнодушнее, не глядя на подругу, уронила:

— Больно он нужен, ждать его!

— Ты на меня-то хоть не обижайся, Манявочка, — жалобно попросила Валюшка. — Хоть он мне и брат родной, но прямо скажу: змей!

— Да пускай себе женится на здоровье, — стараясь унять дрожь в губах, прошептала Маня. — Я про него и думать-то забыла…

С минуту сидели молча, теребили пальцами сухую траву.

— В клуб-то уж сегодня не пойдем? — нерешительно спросила Валюшка. — А то Егор Павлович приглашал, сказал, танцевать будем…

— Да отвяжись ты! — вдруг со слезами сказала Маня.

— Вот… А говорила, не обидишься… Эх ты, подружка!

И обе заплакали: Маня от обиды, Валюшка от жалости. Домой шли молча, утомленные длинным жарким днем и пролитыми слезами. Подходя к дому, Маня вспомнила, что забыла в кустах, где сидели с Валюшкой, нарванные цветы, и слезы вновь одолели, задушили ее.