Сидя с матерью за ужином, Маня то и дело откладывала ложку и смотрела в окно, сжимая губы.

— Ты чего это плохо ешь? — полюбопытствовала тетка Агаша. — По-городскому, что ль, фигуру соблюдаешь? Гляди, дособлюдаешься! Нос-то стал как шило.

— Не для кого мне фигуру соблюдать, — чуть слышно сказала Маня.

— Так уж и не для кого? Скоро небось красавец-то твой придет.

Маня всхлипнула.

— Вот еще оказия! — допытавшись, в чем дело, озадаченно покачала головой тетка Агаша. — Ну и парни пошли, грозой их расшиби!

И поспешно добавила:

— А плакать тоже особо не приходится: таких-то Володек в базарный день пятачок пучок, да и то не берут.

— Все ж обидно, мам! Ведь сколько ждала! — вытирая слезы, сказала Маня.

— Да это само собой, что обидно. А ты форса не теряй! Держи нос повыше. Здесь тебе не найдется — Витька московского подыщет.

Но и сама тетка Агаша есть не смогла. Ужин так и остался почти нетронутым.

«Такую девку обидел, демон его разорви! — с сердцем подумала она, глядя на Маню, которая как будто на глазах осунулась. — Да, первую любовь — ее из сердца легко не выплеснешь! Бывает, на всю жизнь занозой остается…»

5

У Гусевых в саду, в смородиннике, был старый шалаш. В нем сиживала Маня со своим «залеточкой». Сейчас, забравшись туда вдвоем с Валюшкой, Маня не утерпела, рассказала, как присватывался Алексей Терехов.

— А что? — подумав, сказала Валюшка. — Он, между прочим, довольно симпатичный, самостоятельный. Не нашему дураку чета!

— Да ты что, серьезно? Он ведь старик…

— Пробросаешься такими «стариками». Предрассудок это насчет «стариков». Была бы любовь… Другой молодой, а что у него на уме, ты знаешь? А этот не шпана какая-нибудь…

Валюшка все еще чувствовала себя виноватой перед Маней за брата, а потому хотелось ей, чтобы кончились Манины переживания. И все же Мане не верилось, что подруга искренне советует. Уговаривает, а сама небось думает: быстро забыла давешние слезы!